- Табак Пива нам, и доброго! Садись Янчеюк. Садись здесь. Так.  На переднем столе ужасно зевала пасть граммофона. Павел ткнул на нее пальцем.
 Закрути-но, Табак. Пусть ревет. Ну что, брат, випемо? Хорошо. Почему бы нам не выпить.

 Табак мгновенно принес пиво, стал и смеется. - Ну-у, чего так сейчас поздно?
 Не скаль свои золотые...

Я тебе покажу! Так, я тебе покажу! Он думал, что я буду с ним в проход драться. Я тебя прилюдно научу, а теперь, племя свиное, иди в суд. Вы все тут! Знайте. Я сбил того гада за девушку, которую он никогда не получит. Слышали?
 Будете давать.  Павел быстро расплатился и вышел. На полу государств Янчеюк, а из его рта и носа шла кровь. Он поднял голову и начал харкать. Виплював несколько зубов и, при помощи швабов, поднялся на ноги.

 Уже на второй день это далеко разнеслась по всей округе. И в Ясиню, и в Ворохте везде гуторилы об этом...

А что он там будет говорить о все? Зачем про все?  Позвали Янчеюка. Осмотрели его опухшие лица, посчитали зубы, - двух хватает ... Поговорили, подумали и на том кончилось. Янчеюк подал цоканье в суд и все.
 А Маша, безумное и пакостное создание, вовсе и не думала на второй день идти к Янчеюка. Ни ее напало. И никогда он не болел. Она здорова, как и была...

Он слышал в своих плечах нежный, жгучий предмет, который боязько пустить, боязько сжать, на который боязько даже вздохнуть, чтобы не потревожить его. B обнимал ее нежно, неуклюже.

 Марийка! Ты плачешь. Марийка! Чего ты плачешь? О, скажи, скажи! Не плачь! - Он не знал, что с ней действовать. Он весь дрожал. Слышался счастливым, полным. Все - мир, люди - все исчезло ... Маша, когда виплакалася, подняла заплаканное лицо и сказала: - Павел! Мой милый, Павел! Где ты так долго? Я уже давно тебя ждала. Я ходила к Дмитриха, ходила везде, где можно тебя встретить, а тебя нигде не было...

Возвращаясь назад, у моста увидели Яринка. Павел призвал ее.  Где Маша?
 Молодец с тебя. Ты не знаешь, где она. Она давно уже тебя ждет. - И показала, где ждет. Маша ждала возле усадьбы Розенкранца. Там был высокий частокол и за ним стояла Маша. Павел разгонные подъехал, твердо и внезапно осадил коней, соскочил с саней и в миг глаза Маша была в санях Павла. В ту же секунду лошади рванули вперед и понесли...

Да и поле его у нашего. Хозяин с него не последний.  Чтобы я к нему шел? К Манивчука? Ты не зихала время с ума? Пусть я умру, пусть мои дети погибнут, а к нему не пойду. А то перешумить и забудет. Такой здоровенный поднялось, а такой глупый. Захотелось ему. Но я бы на нее, если не хочет, сто раз наплевал. Только мира в окне, что ли?
 Да она его хочет. Она он бегает, как дура. Все тот глупый старик.  Ну и черт с ним. Пусть держит свою ту цацу. Смотри счастье какое.

 Это ты так говоришь.  И так хорошо...

Вина его в том, что время от времени читал церковную, легальную выдаваемую с помощью венгерской власти новинку Воскресенье.
 Нашего дяди Штефана не прошла страшная кара на виселице. Предатель поп Бабчинское загорелся мадьярским патриотизмом и приговаривал: - Вешайте, вешайте! Не бойтесь, что не успею исповедовать.

 Виселицы с людьми долго стояли на площади и никто не смел к ним подойти. На население нагнано страх. Все, что могло где-то спрятаться, скрывалось как можно дальше с глаз. Никто не знал, что произошло и за что вешают невинных людей...

Тяжелого избиения нельзя было заметить. Только на левой щеке осталось несколько знаков, которые придавали ему еще больше задавакуватого вида.
 Работа на всех гатях - студень, Сухой, Стебницкой, Апшинецкое в полном движении.

 Спускали множество дерева для нужд государства и фронта. Надеялись нашествия москалей и закреплялись, как могли. На всех долинах вдоль венгерско-австрийской гряници, прокладывали древлян дороги, рыли окопы и закрепляли их...

- Ууу, которая стужа, - вырвалось у девушки и она прячет пограбили кулаки в поли мокрого петек.

 Ступ за шагом поднимаются вверх, ветер еще резче, где туман совсем густой.
 Здесь ростуть. навить дерева. Мир Божий спрятался и не видно, хотя так высоко.
 Начинают работу. Земля каменная и не легко поддается рискаля. Долбят медленно камень, делают ямки, воины закладывают динамит...

Работницы отаборювалися по землянках. А для всех бракнуло места, то половина мусила отойти на Кузнеску. Марийка с Яринкой остались здесь. Яринка уговаривала идти туда.

 Но Маша уперлась и не пошла. Слабая искорка надежды еще теплилась в ее намученный сердце. И она не ошиблась.
 Ночью пришел Павел и еще двух солдат. Не зря же он спрашивал, где ночевать.
 Яринка это понимала также, Але и девичья свободная натура хотела подразнить и наказать того невежливого чоловичиська. Но радости для Марии должно было...

- Хочется тебе такую дорогу идти.  Ну, что ж. Она также мерзнет. Спокойной ночи, Юра!
 Спокойной ночи, Павел!  13 Я уже на фронте. Уделили до 103 ц. к. пешего полка 55 бригады. Стоим на отдыхе, а после нас должны отправить на Лисоню под Бережанами. Дни летние. То погожие, подсолне, то вновь слякоти. Забрали меня сейчас по отступлении от нас москалей, которые пришли были до Мармарошського Сигота. Играли они у нас всего две недели...

Двое краски калины, усточок, таких привлекательных и свежих, состоят в острый лучик и бьют в мою тямкы. Носик ее тонкий и чувствительный. Отчетливо вижу его линии в таком виде, как тогда.

 Довольно. Живот выпарил. Возвращаю к солнцу правый бок. Пидомною трава напоминает розистелену звериную шкуру. Тонкая волна запахов распаренной белья катится над землей и касается кончиков нервов обоняния. Морщусь. Поликае устная гармония и грубый, дубовый бас ревет нито песню, нито ругается с кем-то. Мнение вдруг звихаесь и в глазах Параня.
 Это существо уже сего...

Какого черта воют они те скучные песни!  Но я же их понимал. Меня удивляла их команда. Как-то странно - внешне!

 Справа! Слева! Ноги идут дальше. Идут без моего согласия, ибо невольно всегда хотелось здесь остановиться и немного постоять. Интересно.
 Ноги несут во дворец. Хорошо. Несите во дворец. Вот лестница...